(нині – пенсіонер, м. Кременчук Полтавської обл.)
Работали мы тогда по 15-20 час., а, бывало, и сутками. Рано вставали, поздно ложились. За работу денег не платили, а писали “трудодни”. Проработаешь световой день, заработаешь один трудодень. А осенью, когда убирали урожай, давали на трудодни зерно: 300 г на один трудодень. Не всегда давали пшеницу, а чаще ячмень или просо. Урожаи были неплохие, особенно в 1945–1946 гг., но все увозили в Заготзерно. Из района были присланы специальные уполномоченные, которые контролировали сдачу хлеба. Вот к примеру: приезжаем мы на поле, на ток, а приезжали партиями по 10–20 подвод, набирали зерна по 5–6 ц на подводу, взвешивали, и уполномоченный нас сопровождал на станцию. Чтобы никто из нас не поехал в колхоз. В 1946 г. урожай был средний, засухи не было, но его весь сдали на “план”, а людям не дали ничего.
Уже зимой в начале 1947 г. люди начали ощущать нехватку продуктов. Хлеба уже не было, запасы все были израсходованы. У кого была корова, то она поддерживала. А у кого коровы не было, то картошку расходовал еще осенью и зимой, а к весне не осталось ничего. Зимою люди начали собираться партиями по 5–7 человек и ехать в Западную Белоруссию за хлебом. Я тоже два раза ездил, нас было таких пять человек. Дома забирали всю хорошую одежду в мешок и ездили товарными вагонами, на крышах пассажирских вагонов на морозе. Добирались, как могли, в район Новогрудок, Лида, Радошковичи, ходили по селам, меняли одежду на хлеб. Я отдал один-единственный отцовский выходной костюм за 16 кг ячменя. Рубаха – 2 кг ржи и так далее... Привез я раз мешок и вещмешок разного зерна, и второй раз то же самое. Остались мы почти голые и босые, но зато выжили. Сделал из трубы диаметром 80 мм ручную мельницу, и на ней драли зерно, а мать пекла “деруны”.
А что творилось на поездах! Идет товарный поезд с углем или лесом, облеплен людьми с сумками, мешками. И большинство женщин, потому что мужчин было мало. И это зимой. Станций нормальных не было. Остановится эшелон, и бегут люди погреться в какую-нибудь “хижину”, а там уже битком набито. Вспоминаю эпизод. Выехали мы из Лебедина, приехали на ст. Боромля, там надо было садиться на поезд, какой попадется в сторону Белоруссии. В Боромле вместо станции хата, еле туда залезли, людей полно, стояли так, что ногами пола не доставали. Но я ростом высокий, физически крепкий, смотрю: дальше полхаты свободно, решил туда протолкаться. Но когда добрался до свободного места, увидел, что лежал молодой парень лет двадцати, стонал, весь опухший, и на нем по всей одежде шевелилась серая масса вшей. Я такого никогда не видел, сколько живу. А кругом стояли люди, много военных, офицеров, смотрели и только сочувствовали. Это один эпизод, а сколько их было по станциям Украины?!
А весной 1947 г. каждый день на работу идти, а брать на обед нечего. Яички мать собирает, надо сдать государству 300 штук. Молока надо сдать каждый день 3–4 литра. Налог заплатить за землю, подворье. Еще налог на каждое фруктовое дерево. Картошки много надо сдать государству. Приходит специальная комиссия и заставляет подписываться на займ (облигации), диктуют сумму. Мать не подписывает, потому, что нет денег, надо самое малое 500 руб. Приходят еще несколько раз, а потом начинают терроризировать ночью, в 1– 2 часа ночи мать не выдерживает и подписывается на займ. А затем собирает яички, молоко, сметану и – один узел спереди, а другой – сзади, пешком 15 км на базар торговать деньги на налог, на займ, на керосин освещать хату, на мыло, меньшему брату на книги, тетради, а мы должны голодать.
Наш отец, а ее муж, погиб в 1944 г., за наше светлое будущее, и никому до этого нет дела... Весна и начало лета для людей были самыми тяжелыми, спасал лес (диброва), срывали листья с липы, сушили, в ступке толкли и пекли лепешки, на лугу рвали щавель. Возле нашего села течет р. Псел, она тоже спасала, доставали граблями ракушки (черепашки), заливали в казане горячей водой. Они раскрывались, содержимое мы извлекали, чистили, и это мясо варили. Но оно не разваривалось, было как резина, его целиком глотали. Много было случаев, когда люди травились разными растениями. В других селах, где не было близко леса и речки, больше людей умирало с голода.
В 1947 г. был хороший урожай хлеба и всего. Началась жатва, техники было мало, косили косами, а женщины вязали снопы, люди стали веселей. Там же мяли колосья в сумки, и просто так зерно бросали в рот, жевали. Приносили зерно домой, на ручных жерновах мололи и пекли хлеб. Но это было опасным. За это строго судили, причем, показательным судом. К примеру, у нас был суд в клубе: женщина, имевшая двух малолетних деток, муж которой погиб на фронте, шла с работы, несла ведро зерна, получила 12 лет, а детей забрали в детдом. Мужчина за мешок зерна получил 20 лет, третий за копну сена – 15 лет. Люди боялись, но голод брал свое, каждый хотел выжить, даже дети 10–12 лет ночью ходили в поле за 3 км, заходили в еще нескошенную, не созревшую, почти зеленую пшеницу, там прятались, мяли колосья и сразу поедали зерно и тем себя поддерживали, не пухли с голода.
Осенью дали на один трудодень по 500 г зерна. Но налоги увеличили, тех денег, которые мать наторговывала раз в неделю за молоко и яички, не хватало даже на хозяйственные расходы. Купить что-нибудь из одежды или обуви было не на что. Я уже был парнем 19 лет, а ходил в тапочках, пошитых местным сапожником: верх из голенищ кирзовых сапог, а подошва из протектора автопокрышки. Брюки из домотканого полотна, окрашенные плодами бузины, рубашка такая же и фуфайка, пошитая местной модисткой тоже из домотканого полотна и окрашенная плодами бузины, а вместо ваты пакля. В таком одеянии пошел и в армию.
Был рад, что вырвался из этого невольного рабства, ибо другим способом тогда это было невозможно. Паспортов у колхозников не было, а справок на получение паспорта колхоз не давал. Призывали в армию нас 20, а возвращались 2–4, не больше. Остальные, в том числе и я, стали рабочими.
29 квітня 1992 р.
Голод в Україні 1946-1947. Документи і матеріали. Київ - Нью-Йорк, 1996. - С. 311-313